Вперед хозяина для него никогда более не было дома, а встречаясь с ним в обществе, он должен был выслушать несколько раз преловкий и презабавный рассказ фокусника о том, как он, фокусник, рассеян и как вот этот молодой человек спас его однажды, случайно, от неприятности не сдержать слово свое, напомнив таким-то именно образом о другом долге… "Вообразите,-- говорил он,-- и в ту самую минуту, когда я уже протянул руку, чтоб передать ему деньги, я вдруг вспомнил…" -- и прочее. Все это бедный художник должен был выслушивать терпеливо, он не мог без слишком грубого нарушения всякого общественного приличия напомнить при этом случае, что другие двести рублей о сю пору еще не заплачены… А между тем, само собою разумеется, деньги возвратились в шкатулку хозяина, у которого и не бывало в доме слуги под названием Никифора, и самое имя Ивана Павловича сказано было наобум и придумано в ту критическую минуту, когда отдавалось загадочное поручение идти туда, неведомо куда, искать того, неведомо кого, отдать тому, неведомо кому…

Художник, как я сказал уже, ушел, и я довольно рассеянно продолжал слушать приятные рассказы моего любезного хозяина, но зато с истинным изумлением наблюдал все действия и движения его, уловки и непринужденные глубоко обдуманные приемы и рассматривал по временам все окружающие меня предметы. Чем больше я видел и слышал, тем более изумлялся. Кончив презабавный и просто рассказанный анекдот, хозяин отнял у меня без обиняков шляпу, позвонил и приказал подать завтрак. Я спокойно ожидал исполнения этого приказания, виноват, считая его за надувательство: я знал очень хорошо, что на фокусника, как выше упомянуто, вообще, по принятым им правилам, работали портные и сапожники самых отдаленных стран, что припасы также забирались сначала в дальних лавочках и магазинах, а в ближайших уже тогда только, когда счастие начинало изменять и вскоре предстояло переменить жилище, я знал, что люди его